Здравоохранение » Подлинные чудеса доктора Гааза


Подлинные чудеса доктора Гааза

Минувшим летом в московском католическом храме Непорочного зачатия св. Девы Марии начался процесс беатификации немецкого доктора Фридриха-Йозефа Гааза. Для непосвященного человека это звучит как абракадабра: почему немца канонизируют в Москве? Но ничего странного в этом нет. Уроженец Германии и католик, Гааз являл чудеса именно в России, и именно здесь его объявили святым еще при жизни и тем более, когда эгоистическое сознание, унавоженное материальными ценностями, не способно быть общественным, порождает врачей-рвачей и всевозможных нравственных уродов, бессмертный дух доктора Гааза нужен современной России, как свет, разрывающий духовную тьму, скрывающуюся за высокими технологиями и должностями.

«Старичок-генерал», или Об «излишней» филантропии

«В Москве жил один старик «генерал», то есть действительный статский советник, с немецким именем; он всю жизнь таскался по острогам и по преступникам; каждая пересыльная партия в Сибирь знала заранее, что на Воробьевых горах ее посетит «старичок-генерал». Он делал свое дело в высшей степени серьезно и набожно; он являлся, проходил по рядам ссыльных, ...останавливался перед каждым, каждого расспрашивал о его нуждах, наставлений не читал,.. звал всех «голубчиками». Давал деньги, присылал необходимые вещи, приносил иногда душеспасительные книжки и оделял ими каждого грамотного… Он говорил с ними, как с братьями, но они сами стали считать его под конец за отца. Дошло до того, что его знали по всей России, то есть все преступники».

Так, с документальной точностью, отразив даже нотку пренебрежения, какое иные из современников испытывали к предмету описания, представил Гааза Достоевский в 3-й части романа «Идиот». Имен автор не называл, к моменту выхода книги доктора уже 20 лет как не было в живых, однако причудливый образ ни для кого не остался тайной. «Утрированный филантроп», как называли Гааза москвичи, был известен не только преступникам. Одни видели в нем чудака и упрекали в «излишней благотворительности», другие почитали святым, но, как бы к нему ни относились, «старичок-генерал» стал легендой еще при жизни. «Спешите делать добро!» В шутку и всерьез мы часто повторяем эти слова, не задумываясь, кому они принадлежат. А это девиз доктора Гааза, который он поднял на щит и с которым прошел жизнь.

Как Фридрих-Йозеф стал Федором Петровичем

Современник Пушкина и Гоголя, живой пример для «инженера-бессребреника» Игнатия Брянчанинова, сподвижник митрополита Филарета и военный врач в армии Кутузова, Фридрих-Йозеф Гааз родился 24 августа 1780 г. в Бад-Мюнстерайфеле близ Кельна в Германии. В 15 лет он окончил католическую школу в Бад-Мюнстерайфеле, в 17, досрочно, – Йенский университет, где обучался математике и философии у самого Шеллинга, в 20 получил медицинское образование и приобрел практику в Вене, став вскоре известным специалистом по глазным болезням. В столице Австрии случай свел его с русским посланником князем Репниным, которого он спас от слепоты, и тот зазвал доктора в Москву, посулив ему обширную практику. Так, в 1802 году Фридрих-Йозеф оказался в России.

Все вышло так, как и предсказывал вельможа. Гааз получил не только практику, но и место терапевта в трех московских больницах – Павловской, Староекатерининской и Преображенской. Вскоре слухи о нем достигли высочайших ушей. В 1806 году личным указом императрицы Марии Федоровны он был пожалован орденом Святого Владимира и «определен в Павловской больнице над медицинской частью главным доктором».

В 1809 и 1810 гг. Гааз дважды побывал на Кавказе, где изучил уже известные минеральные ключи и обнаружил новые. Собранные сведения изложил в небольшом трактате «Ma visite aux eaux d’Alexandre en 1809 et 1810» («Мое путешествие на Александровские воды»), с которого, собственно, и началось освоение источников и образование вокруг них городов-курортов. Впоследствии этот период истории Казминвод назвали Петровско-Гаазовским (первым обратил на них внимание Петр I). Источник №23 в Ессентуках до сих пор носит имя открывшего его немца.

В начале 1910-х дела Гааза идут в гору. Он надворный советник, у него дом в Москве, картинная галерея, собственный выезд цугом (подарок влиятельных друзей) и подмосковное имение с суконной фабрикой. В ту пору Гааз увлекался астрономией, много читал, был вхож в лучшие дома древней столицы, – словом, вел респектабельную жизнь, подобную той, что вели тысячи его мастеровитых соотечественников, поставивших свои талант, знания, опыт на службу новому отечеству. Но наступил грозный 1812 год. Получив известие о болезни родителей, Гааз отправился в Германию, однако узнав, что Наполеон объявил войну России, вернулся и пошел врачом в армию Кутузова. Он лечил раненых под Смоленском и при Бородино, с войсками дошел до Парижа и лишь на обратном пути вновь оказался в Бад-Мюнстерайфеле. Два месяца доктор провел у постели отца, собственной рукой закрыл глаза его и засобирался в обратный путь. Близкие оставляли его на родине, но он возразил, что его родина отныне Россия.

В Москву доктор вернулся в 1813 г. и уже не Фридрихом-Йозефом, а «Фёдпетровичем», как нарекли его москвичи. До сих пор Гааз едва понимал по-русски, изъясняясь на немецком и латыни. За время похода он так освоил новый язык, что не только говорил на нем, но даже поправлял русских собеседников. Москвы он уж больше не покидал.

Главврач Москвы

К началу 1820-х «Фёдпетрович» становится известнейшим в городе персонажем, и ни одно значимое предприятие в области общественной медицины столицы не обходится без его участия. В 1825 году военный генерал-губернатор Москвы князь Дмитрий Голицын поручил доктору пресечь эпидемию тифа в Губернском Тюремном замке (ныне Бутырская тюрьма), и когда тот справился с задачей, представил его к должности штадт-физика Медицинской конторы – главного врача Москвы. Гааз долго отказывался, но в конце концов принял предложение и со всей немецкой энергией и педантизмом взялся за переустройство медицинского дела столицы. В течение года он навел чистоту во всех больницах, починил аптекарские склады и официально зачислил в их штат кошек, избавивших помещения от мышей и крыс. При этом сам доктор оставался в штате недолго. Главной напастью медицинских учреждений того времени были вовсе не крысы, а тотальное воровство. Спустя год административное рвение нового штадт-физика стало помехой для его подчиненных, и хотя многие перестройки Гааз осуществлял за собственный счет, а от положенных 2225 руб. в год оклада и квартирных отказался в пользу своего предшественника на этом посту, на него посыпались доносы. Начались тяжбы, Федор Петрович уволился, суды, в которые его втянули, длились еще 10–12 лет. Все их он выиграл.

Глазная больница – та самая, что ныне располагается в Мамоновском переулкеМежду тем в 1826 году Москву постигла новая напасть – эпидемия глазной болезни в отделении для кантонистов. Московский градоначальник вновь прибегает к услугам Гааза, а затем предлагает ему войти в Особый Комитет по устройству глазной больницы – той самой, что ныне располагается в Мамоновском переулке в центре столицы. «Уверенность моя в Ваших познаниях, – писал князь, – и убеждение в отличных качествах Вашего сердца,.. обратились в сильнейшее для меня побуждение предложить Вам звание члена вышеупомянутого Комитета». Через пять месяцев больница была открыта во временном помещении. Гааза назначили членом ее Совета и до самой смерти он оставался в этом звании, консультируя больных и собирая пожертвования для лечения.

В 1830 году Федор Петрович спасает Москву от азиатской холеры, известной, в частности, по описаниям Пушкина, которого она несколько месяцев держала в болдинском карантине. Гааз вошел во временный Медицинский совет под председательством губернатора Голицына. Все время эпидемии совет собирался в доме градоначальника ежедневно, а то и дважды в день. Не оставляя своей повседневной работы в других больницах и прием пациентов на дому, доктор принимал участие в его заседаниях, а также выполнял обязанности инспектора временного холерного лазарета и заведовал регистрацией заражений в Москве. В иные месяцы их насчитывали до 5 тыс. случаев. Работы было так много, что в помощь Федору Петровичу назначили его соотечественника доктора Кетчера и целый отряд волонтеров – студентов Московского университета. В результате, произведя колоссальные опустошения в столице, за ее пределы болезнь не распространилась. В ходе второй эпидемии 1847–1848 гг., сопровождавшейся «холерными бунтами», по просьбе следующего московского головы, графа Закревского, доктор еще и разъезжал по городу, развеивая слухи, что-де «начальство и лекари специально насаждают болезнь». Жесткий и неумный правитель, Закревский не жаловал Гааза, но, признавая его авторитет, понимал, что он один сумеет вразумить толпу ввиду угрозы волнений.

«Святой доктор» не боялся проникать в самые зараженные районы, общался с больными, не только оказывая им медицинскую помощь, но и принося духовное утешение. К тому же он призывал и своих помощников-врачей. Сохранились свидетельства, что, убеждая их в безопасности такого общения, 70-летний Гааз сел в ванну, из которой только что был вынут умиравший холерный. «У болезни иные пути», − говорил Федор Петрович и продолжал свое святое дело. И опасность щадила его, обходила стороной. Известен еще один случай. Однажды в Москву привезли 11-летнюю девочку, пораженную волчанкой. Недуг был сильно запущен, язва смердила так, что мать несчастной не заходила в комнату, где она лежала. Только Гааз не покидал девочку, оказывая ей врачебную помощь, читая вслух, целуя и успокаивая до самой ее смерти.

Почему у доктора никогда не было денег

В 1840 году московский губернатор Сенявин предложил Гаазу возглавить Екатерининскую больницу. Заступив на должность, он принимается за ее ремонт, сооружение водопровода и обустройство больничного двора. Чтобы избежать злоупотреблений при постройках, в 1842 году он просит сделать его подрядчиком всего последующего строительства и в качестве такового снижает его начальную стоимость. Некоторые из объектов он проектирует сам с учетом последних достижений европейской медицины. Так, под руководством Гааза в Екатерининке были построены первые в России шкаф для серных ванн, души и дождевые ванны.

Средств на ремонт выделяли мало, и кроме отпускаемых сумм в ходе работ Гааз тратил собственные накопления. Впоследствии в своем духовном завещании он напишет: «Я часто удивлялся, что, приобретая иногда деньги, имевши тогда практику, не расходуя на себя ничего особенного, я все находил себя без денег». Впрочем, деньги были важны для него, поскольку они могли служить ближним. Приведенный случай отказа от жалованья не единственный в жизни доктора. Поступая так, он объяснял, что, «имея доход, в средствах не нуждается». В последний раз Федор Петрович отказался от денег в 1850 году. Обсуждая проект новых штатов тюремных больниц, Тюремный комитет положил увеличить его оклад с 514 до 1000 рублей в год. Доктор подал письменное мнение: «На счет прибавления жалованья служащим в больницах согласен, но не желаю сам пользоваться им. Имею честь изъясниться, что размышляя о том, что мне остается только мало срока жизни, решился не беспокоить комитет никакими представлениями сего рода». В то время Федор Петрович жил на казенной квартире, носил драную волчью шубу и ездил на лошадях, предназначенных для бойни. Он специально выбирал таких: другие были не по карману.

Известны также истории, как Федор Петрович подбрасывал кошельки на улице, – точь-в точь как св. Николай Мирликийский. Он делал это тайно, но несколько раз был узнан благодаря высокому росту (185 см) и той самой шубе.

Больница для всех

Доктору Гаазу принадлежит еще одно серьезное начинание в области общественной медицины России – создание службы неотложной помощи. Еще в 1825 году Федор Петрович пытался открыть лечебное заведение для внезапно заболевших людей. Однако осуществить этот замысел ему удалось лишь два десятилетия спустя. Сравнительно с первоначальным планом позднейший оказался расширенным. Теперь он мечтал о лечебном учреждении для всех пациентов, не могущих рассчитывать на место в обыкновенной палате, – неимущих, бездомных, бывших заключенных. Доктор и так оказывал им помощь – безвозмездно размещая их тайком от начальства в вверенных ему лазаретах и даже у себя дома. Однако проблемы это не решало. Между тем в конце 1844 года во временное распоряжение Екатерининской больницы поступил казенный дом близ Покровки. Гааз воспринял это как дар свыше. Ни перед кем не отчитываясь, он стал принимать туда бесприютных и постепенно, слезами и унижениями перед начальством, добился негласного узаконения нового лечебного заведения. Так, без официального соизволения, благодаря одному лишь самочинству «Фёдпетровича», 2 мая 1845 г. больница для бесприютных начала свою деятельность. Это было необыкновенное заведение. В него принимали бродяг, обмороженных, пострадавших в дорожных происшествиях, сирот, нищих. Оказав помощь, их не выставляли на улицу, но оплачивали дорогу домой, пристраивали на службу или в богадельни. В больнице действовал негласный устав трезвости, за хулу и ложь штрафовали как сотрудников, так и пациентов с их посетителями. Сразу по открытии ее назвали Полицейской, потом переименовали в Александровскую (в честь императора Александра III), но до начала XIX века москвичи называли ее «Газовской». Федор Петрович стал ее старшим врачом и занял в ней маленькую квартирку из двух комнат (дом, имение, фабрика к тому времени давно проданы, и вырученные средства пущены на дела благотворительности). С тех пор и до самого конца жизнь доктора неразрывно связана с этим учреждением.

Как Федор Петрович оказался в тюремном комитете

Великое служение Федора Гааза, благодаря которому еще при жизни его нарекли «святым доктором», началось в 1828 году, когда он вошел в состав Попечительского о тюрьмах комитета. Явление этого органа стало одним из главных мероприятий государственных реформ Александра I. История его вкратце такова.

«Благодатна твоя жизнь, благодатны твои труды...»

Память о Гаазе жива. В 1909 году во дворе бывшей Полицейской больницы в Малом Казенном переулке по инициативе главного врача Сергея Пучкова установлен бюст доктора работы Николая Андреева. В 1910–1911 годах вокруг него в честь «дедушки Гааза» устраивались детские праздники. Прерванная на долгие годы, ныне эта традиция возобновлена Общественным фондом им. Ф.П. Гааза в Москве. В 1998 году установлен памятник медику в родном Бад-Мюнстерайфеле. Имя Федора Петровича носят Областная больница Главного управления ФСИН по Санкт-Петербургской и Ленинградской области, Детский онкогематологический центр в Перми и улица города Ессентуки. В 1914 году в Сокольниках открылся «Приют имени доктора Ф.П. Гааза для малолетних призреваемых Работного дома и Дома трудолюбия». Одно из его зданий сохранилось до сих пор. Козырьки на нем крепятся цепями, копирующими ограду на могиле доктора – в виде «гаазовских» кандалов.

Но главных почестей доктор удостоился лишь недавно. 3 июля 2011 году в Москве было торжественно объявлено о начале его беатификации (первой ступени канонизации – процедуры причисления к лику блаженных). Впервые эта идея прозвучала в 1994 году, когда группа русских католиков обратилась с соответствующей просьбой в архиепархию Божией Матери в Москве. По канонам католической церкви, процесс должен был проходить в родной для Гааза Кельнской епархии. Но, учитывая судьбу Федора Петровича и его привязанность к России, спустя 10 лет работы в Германии подготовка к канонизации официально продолжилась в Москве, где сосредоточена основная часть свидетельств о подвиге доктора и возрождается его почитание.

В католической церкви беатификация возможна лишь по представлении свидетельств о чудесах, совершенных святым после смерти. Некоторые из них были представлены на конференции, прошедшей в Москве. «Их подлинность несомненна, – уверен о. Велинг. – Ее нужно только документально подтвердить».

В 1770-х Россию посетил известный путешественник англичанин Джордж Говард. Исследуя тюрьмы Европы, он разработал комплекс мер по преобразованию существующей пенитенциарной системы с целью ее гуманизации. России англичанин посвятил особую записку, на основании которой уже после его смерти (Джон Говард умер от холеры в Херсонской губернии за год до рождения Гааза) император Александр I распорядился провести тюремную реформу и в 1818 году учредил Всероссийское тюремное попечительство. Московское его отделение – Попечительский о тюрьмах комитет – открылось лишь через 9 лет. Его возглавили столичный генерал-губернатор Дмитрий Владимирович Голицын и митрополит Московский Филарет (Дроздов). Гааз занял должности секретаря Комитета и главного врача московских тюрем.

Святой в остроге

Положение в российских пенитенциарных учреждениях в середине XIX века было плачевным. Автор биографического этюда о Гаазе и статьи о нем в энциклопедии Брокгауза и Эфрона юрист Анатолий Федорович Кони характеризует его так: «Даже в столицах полутемные, сырые, холодные и невыразимо грязные тюремные помещения были свыше всякой меры переполнены арестантами... Отделение мужчин от женщин осуществлялось очень неудачно; дети и неисправные должницы содержались вместе с проститутками и закоренелыми злодеями. Все это тюремное население было полуголодное, полунагое, лишенное почти всякой врачебной помощи.
В этих школах взаимного обучения разврату и преступлению господствовали отчаяние и озлобление, вызывавшие крутые и жестокие меры обуздания: колодки, прикование к тяжелым стульям, ошейники со спицами, мешавшими ложиться и т.п. Устройство пересыльных тюрем было еще хуже, чем устройство тюрем срочных».

Ежегодно через столицу проходили 4500 каторжных и столько же бродяг, отправляемых к месту жительства. «Препровождение ссыльных в Сибирь совершалось на железном пруте, продетом сквозь наручники скованных попарно арестантов, – продолжает Кони. – Подобранные случайно, без соображения с ростом, силами, здоровьем и родом вины, ссыльные, от 8 до 12 человек на каждом пруте, двигались между этапными пунктами, с проклятиями таща за собою ослабевших в дороге, больных и даже мертвых».

Шли по три часа кряду с перерывами по 10 минут. В день проделывали от 15 до 25 км. Весь путь до места заключения занимал от трех до шести лет (в срок наказания они не входили). Наконец ни в тюрьмах, ни на этапах преступников не кормили. Еду приносили родственники или давали сокамерники. Случаи голодной смерти не были редкостью.

Столкнувшись с этим впервые, Гааз испытал душевное потрясение. Отныне все его мысли и попечения были направлены на изменение этого устройства. За 23 года своего секретарства из 243 заседаний Комитета Федор Петрович пропустил всего одно – и то накануне кончины, когда он сам был тяжело болен.

В Москве в ту пору было пять тюрем. Свои реформы доктор начал с переустройства Владимирской пересыльной, что на Воробьевых горах. В ней содержались заключенные из 23 российских губерний, которые проводили здесь два-три дня, и затем отправлялись во Владимирскую губернию. Гааз продлил это пребывание до недели, расширил бараки, снабдил их системой отопления, ввел раздельное проживание заключенных сообразно их полу, возрасту и тяжести преступления. В камерах не было спальных мест, арестанты отдыхали на полу. Доктор установил нары, снабдил их матрацами и подушками и распорядился набивать их балтийскими водорослями, обладающими бактерицидными свойствами. При тюрьме доктор устроил больницу на 120 мест с трехразовым питанием и маленькую церковь.

Другим триумфом Федора Петровича стала отмена арестантского прута. День, когда это произошло, 8 апреля 1829 года, он назвал «счастливейшим в своей жизни». Победа эта далась ему относительно легко: в те годы во главе Москвы еще стоял знаменитый Дмитрий Голицын – сын пушкинской «Пиковой дамы» княгини Натальи Петровны Голицыной, просвещенный губернатор, любивший Гааза и от всей души сорадевший его начинаниям. Как-то Федор Петрович пригласил его посмотреть, как заключенных приковывают к пруту. Узрев это, глубоко тронутый губернатор стал также ратовать об отмене чудовищной процедуры. С доктором и митрополитом Филаретом они обращались к Николаю I и даже писали прусскому королю, брату императрицы Александры Федоровны, с тем, чтобы тот повлиял на государя. В результате совместных усилий в Москве и Московской губернии прут был заменен на цепь.

Сложнее было добиться облегчения самих оков, чему особо противилось Министерство внутренних дел. Ручные весили около 16 кг, ножные – 6 кг. Провожая заключенных пешком иногда до самой Балашихи, в какие-то дни доктор надевал кандалы на себя, чтобы испытать эту тяжесть, а испытав, решил во что бы то ни стало добиться ее облегчения. Он разработал собственную модель оков и на свои деньги (средств на это не выделяли) начал их производство. Вес новых «гаазовских» кандалов не превышал 7 кг. С внутренней стороны они подбивались кожей. Цепь, соединяющая арестантов, крепилась не к ногам, как ранее, а к поясу заключенных. С 1836 года эта модель стала применяться ко всем пересылаемым в России.

Опасаясь «недобросовестных и равнодушных рук», Гааз провожал каждый этап лично. Женщин и престарелых он не позволял заковывать вовсе, недужных и павших духом оставлял до выздоровления в тюрьме, снабжал заключенных книжками, которые писал сам и издавал вместе со своим другом, известным петербургским негоциантом и благотворителем Мерилизом, настоял на отмене бритья половины головы женщинам и ссыльным, добился перестройки московского губернского тюремного замка и сам разработал его план. Согласно ему, в центре тюрьмы помещалась церковь, а камеры располагались так, чтобы их обитатели могли слушать и наблюдать службу. Во дворе и вокруг замка были посажены первые в Москве сибирские тополя, очищающие воздух, при тюрьме открылись мастерские для заключенных (в т.ч. мебельная, которая действует по сей день), а также школа для их детей и дешевые квартиры для близких.

На деньги купца Рахманова доктор устроил рогожский полуэтап, где каторжные могли отдохнуть на выходе из Москвы, и распорядился вырыть кюветы вдоль значительной части тракта. Тогда же вдоль дороги были возведены навесы, под которыми арестанты могли укрыться от непогоды. Еще один друг Гааза, булочник Филиппов, пек по его просьбе для ссыльных свои знаменитые калачи. На них шла лучшая мука, они не портились, и их хватало на добрую часть пути. Почин прижился. Вслед за Филипповым хлеба для «несчастненьких» стали привозить другие московские хлебопеки, купцы и простые горожане. Об этом вспоминает Владимир Гиляровский в книге «Москва и москвичи».

Распрощавшись с арестантами, Гааз не оставлял их своей заботой, он переписывался с ними, встречался с их близкими, высылал деньги и книги, собирал средства для снабжения их одеждой и сам оплачивал бандажи для страдающих грыжей.

Будучи не в силах исполнить все просьбы, в 1834 году Федор Петрович настоял на учреждении комитета «справщиков» по арестантским делам, и, когда те, по выражению Кони, «очень скоро охладели к этой обязанности», в течение 20 лет «один за всех хлопотал по судам, канцеляриям и полицейским участкам». В архивах московского тюремного комитета сохранилось 142 предложения Гааза о пересмотре дел или смягчения наказания. Рассказывают, что раз, при посещении Николаем I Тюремного замка, доктор пал на колени перед государем, умоляя о прощении 70-летнего ссыльного, оставленного им по болезни и дряхлости в Москве, и не вставал, пока не получил для него помилования.

Многие арестанты из крепостных были сосланы по распоряжению помещиков. Иногда они следовали с детьми, иногда родители шли в Сибирь одни. С 1830 по 1853 г. по ходатайству доктора были выкуплены 74 взрослых осужденных и безвозмездно отпущены 200 детей. Наконец по предложению Федора Петровича, с 1830 года Тюремный комитет ежегодно выделял средства на искупление несостоятельных должников и помощь их семьям.

Такое отношение к ссыльным производило чудеса. Преступники меняли образ жизни и ступали на путь исправления. В благодарность они прозвали Гааза «святым доктором» и на свой счет соорудили в Нерчинском остроге икону св. Феодора Тирона в его честь.

Врач и святитель

По делам арестантов справщики разъезжали по всей России. Поскольку средств у Комитета было в обрез, Федор Петрович обратился к митрополиту Филарету, и тот дал распоряжение всем православным монастырям пускать справщиков бесплатно.

Врача и святителя связывали особые отношения. Поначалу они не ладили. Известен случай, когда оба повздорили на одном из заседаний Комитета. Доктор вступался за всех подряд, и Филарету наскучили его не всегда обоснованные просьбы. «Вы все говорите, Федор Петрович, о невинно осужденных, – молвил святитель. – Таких нет. Если человек подвергнут каре, значит, есть за ним вина». Гааз взвился: «Да вы о Христе позабыли, владыко!» Все замерли, – митрополит был влиятельной особой, и так с ним никто не говорил, – но Филарет опустил голову и замолчал. Выдержав паузу, он ответил: «Нет, Федор Петрович! Когда я произнес мои поспешные слова, не я о Христе позабыл, – Христос меня позабыл!..» Сказав это, он благословил всех и вышел. С этого дня началась дружба между ними.

Министерство внутренних дел тормозило тюремную реформу. Но чины и ранги не производили на Гааза никакого впечатления, и он все время подставлял себя под удар. Как-то, в очередной раз отказав доктору в замене тяжелых кандалов, министр заметил, что «они сносны, к тому же металл делается теплым и зимой согревает арестантов». Ничтоже сумняшеся, доктор отвечал: «А вы попробуйте, поносите их не себе». И тюремному начальству Федор Петрович был как кость в горле. Оно строчило кляузы, а однажды даже затеяло уголовное дело, обвиняя доктора в организации побега. Если бы не заступничество Филарета, Гааз сам мог оказаться за решеткой. Святитель ходатайствовал за доктора перед государем, погашал жалобы, и после смерти Голицына был его единственным заступником перед властью.

Федор Петрович всю жизнь хранил верность католическому вероисповеданию, посещал службы в соборе Петра и Павла каждый день. При этом он любил и ортодоксальные храмы, и в день православной Пасхи христосовался со всеми, включая обитателей тюрем, которых он одаривал яйцами и куличами. Филарет часто навещал доктора в его квартире при Полицейской больнице, и, зная тягу его к православию, приносил освященные просфоры, толковал о вере. Когда Гааз был при смерти, главный священник Полицейской больницы о. Алексей Орлов обратился к святителю – можно ли служить за католика? «Бог благословил молиться за всех живых», – ответил митрополит.

Доктор умирал при открытых по его желанию дверях в окружении друзей. Семьи у него не было – всего себя он посвятил людям.

Гааз умер 16 апреля 1854 года. Хоронили его на казенный счет – своих денег у него не было. В последний путь «старичка-генерала» провожали более 20 тыс. человек – из 170 тыс. всего населения Москвы. Гроб несли на руках до самого немецкого кладбища на Введенских горах. В православных храмах служили панихиды по католику, и ничего странного в этом не было.

Святой или филантроп?

Директор Общественного благотворительного фонда им. доктора Ф.П. Гааза Андрей Лихачев.

– Как, по-вашему, достаточно ли знают доктора Гааза сегодня?

– Слова Гааза «Спешите делать доб­ро» цитируют все, но то, кому они принадлежат, знают, вероятно, 5% от этих всех. Именно поэтому мы и занимаемся его активной популяризацией. При жизни доктор был очень известен, его называли «святым доктором». Но после смерти, как водится, скоро забыли, и возрождение его памяти случилось только через 50 лет благодаря публикации юриста Анатолия Кони. В советский период имя доктора опять кануло в Лету, и обратились к нему лишь в конце 1990-х, когда инициативная группа российских католиков подняла вопрос о его беатификации. В 2002 году на русском и немецком языках появилась монография «Врата милосердия», составленная писателем Александром Нежным. Тогда же прошла одна из первых конференций, посвященных доктору Гаазу. В общем, это было началом активной популяризации его имени. Потом мы, т.е. уже наш фонд, провели еще несколько мероприятий под эгидой доктора Гааза и его девизом «Спешите делать добро». Их темой были дела милосердия, благотворительности и добровольчества в современном обществе. 1 октября 2009 года исполнилось 100 лет памятника Федору Петровичу во дворе бывшей Полицейской больницы. В этот день мы возродили традицию, начатую ее главврачом и большим почитателем Гааза доктором Пучковым. Две весны подряд, в 1910 и 1911 годах, он собирал около этого памятника детей из московских приютов. Детям раздавали подарки, звучал детский духовой оркестр, была игровая программа. Мы повторили эту схему, дополнив ее торжественным открытием при участии Правительства Москвы, Министерства культуры, посла Германии и представителя Ватикана. Все празднества заняли четыре дня. В первый день прошли мероприятия у памятника для детей, второй был посвящен конференции, в третий состоялся концерт для детей-сирот и детей из многодетных семей и отдельный концерт в другом зале для взрослых, которых мы приглашали через Комитет соцзащиты. В завершение мы провели экскурсии по гаазовским местам для детей и для взрослых. Правительство Москвы выделило автобусы, и на них, с опытными экскурсоводами-волонтерами, от памятника мы отправились на Воробьевы горы, где доктор провожал заключенных, и потом на Введенское (немецкое) кладбище, на его могилу. Участники и организаторы праздника все были добровольцами, нам помогали студенты из многих вузов Москвы, волонтеры префектуры ЦАО. Все мероприятия были добровольческими. Мы получали только небольшую помощь от правительства Москвы и спонсоров в виде детских подарков. Все остальное – артисты, залы – нам доставалось бесплатно. В таком формате гаазовский праздник проводился уже трижды. Мы решили сделать его ежегодным, и правительство Москвы, префектура, управа нас в этом поддерживают. В позапрошлом году, в августе, отмечали 230 лет со дня рождения Гааза. Наш фонд провел совместную конференцию вместе с католиками и два больших концерта для детей из детдомов и интернатов и социально незащищенных взрослых (оба – в одном из залов Дома музыки, который нам выделило Правительство Москвы). Тогда же Свердловская киностудия сняла о докторе документальный фильм, и вот уже два года, как мы стараемся его всем показывать.

Его называли филантропом при жизни. Мы считаем его святым и считаем, что традиция им создана, но традиция духовная. Она будет иметь продолжение. Например, у нас при ФСИН учреждена медаль им. доктора Гааза, которой награждают врачей в колониях и тюрьмах. Во Втором Медицинском институте первая лекция, которая читается, – это лекция о Гаазе. В наше время у нас не так много святых мирян. Канонизируют, что католики, что православные, в основном монахов. Мирянин же святой – это большая редкость. К тому же доктор является связующим звеном между православной и католической церковью. Это очень важная его заслуга. Все православные его признают. Владыки говорят, что дела милосердия не имеют конфессионального лица. Если человек такой великий, благородный, то не имеет значения, католик он или православный. Его отношение к детям, к нуждающимся, к людям, отвергнутым обществом, возвышает его надо всеми различиями. Наконец доктор Гааз был главным двигателем тюремной реформы в России. Сегодня, когда мы вновь возвращаемся к этой теме уже на современном этапе, уроки доктора в этой области для нас большое подспорье. Но надо все это раскручивать. Надо делать так, чтобы люди знали об этом, и тогда они начнут меняться. Участники нашего проекта и вообще те, кто сталкивается с доктором так или иначе, – все обязательно меняются.

Саша КАННОНЕ

 

 

Нравится

 



Яндекс.Погода

   
Адрес: Москва, Скорняжный пер. дом 6, корп. 1, офис 31
Тел.:
E-mail: info@ros-idea.ru